«Парижский суд»
Часть 1 можно посмотреть здесь…
Часть 2.
Глава 3.2. Другие персонажи:
— Steven Spurrier, (Стивен Спуррье, 1941–2021) англичанин, дипломат вкуса, виноторговец, писатель, преподаватель и энтузиаст. В 1970 году он открыл магазин вин Caves de la Madeleine в Париже, а в 1973 году — школу Académie du Vin, первую частную винную академию во Франции, ориентированную на англоговорящих. Именно в этой академии училось многие будущие знатоки вина. Он был не судьёй мероприятия, а дирижёром этого «симфонического безумия». Его вера была в честность вкусовой памяти, его мечта — разрушить мифы и стереотипы, но его также обуревал страх быть понятым слишком буквально. Цель Стивена была не устроить сенсацию, а показать французским профессионалам, насколько продвинулись «новые винные миры» — особенно Калифорния. Спуррье был организатором и модератором этой дегустации, но не принимал участие в голосовании, его мнение не учитывалось. Своё неучастие в голосовании он объяснял так: «Если я поставлю оценку американскому вину выше французского — меня обвинят в предвзятости. Если наоборот — скажут, что боюсь реакции французов. Поэтому я — вне зала».
Стивен Спуррье. Человек, который хотел устроить дегустацию. А получил революцию
Спуррье стал известен как мост между Старым и Новым Светом, он всю жизнь стремился к открытию новых регионов, новых вин и новых имён. Позже он сам стал виноделом: основал хозяйство Bride Valley Vineyard в Англии.
Цитата: «Я просто хотел, чтобы вкус говорил сам за себя. Но он прокричал!»
– Patricia Gastaud-Gallagher, (Патрисия Гасто-Галлахер, р. 1945) – правая рука Спуррье, американка по рождению, но француженка по духу, словно переправа меж двух миров. Родившись в США, в начале 1970-х она переехала в Париж, где работала журналистом и развивала свой интерес к вину. В 1973 году она присоединилась к Стивену Спуррье в его винном магазине Caves de la Madeleine и стала соучредителем Académie du Vin. Именно ей принадлежала идея этого исторического соревнования. В 1975 году она посетила винодельни Калифорнии, была впечатлена качеством здешних вин и убедила Спуррье включить их в дегустацию. Это её усилия по организации и подбору вин сделали событие возможным. Патрисия продолжает жить в Париже и участвовать в винных мероприятиях, делясь своим опытом и знаниями. В голосовании она также не участвовала.
Её цитата: «Вино не спрашивает откуда ты — оно спрашивает кто ты?».
– George M. Taber, (Джордж М. Тейбер, р.1942) — американский журналист, сыгравший ключевую роль в освещении исторической дегустации вин «Парижский суд» 1976 года. На тот момент он работал корреспондентом журнала «Time» в Париже и оказался единственным журналистом, присутствовавшим на этом мероприятии. Его статья, опубликованная двумя неделями позднее, 7 июня 1976 года, стала первым публичным сообщением о том, что калифорнийские вина превзошли французские в слепой дегустации, что вызвало шок в винодельческом мире. Тейбер проработал в «Time» более двух десятилетий, освещая различные темы в США и Европе. После «Парижского суда» он продолжил карьеру в журналистике и написал несколько книг, включая «Judgment of Paris: California vs. France and the Historic 1976 Paris Tasting that Revolutionized Wine», опубликованную в 2005 году. Эта книга подробно рассказывает о дегустации и её влиянии на мировую винодельческую индустрию.
Присутствие Тейбера на дегустации и его последующее освещение события сыграли решающую роль в признании качества калифорнийских вин и изменении восприятия американского виноделия на международной арене. Его работа помогла донести до широкой аудитории значимость этого события, которое до того момента оставалось бы, возможно, незамеченным. Про него можно сказать, что «Он тот, кто держал перо, когда остальные держали бокал». Taber не был судьёй, не сделал ни глотка вина, ни поставил ни одного балла, но именно его строчки прозвучали как барабанная дробь.
Для Джорджа Тейбера это была просто очень странная дегустация. Позже у неё появится другое имя
Цитата: «Они не знали, что я всё это записываю. Но когда всё закончилось — я уже знал, что это будет бомба…».
Сам он описывал своё попадание на винную дегустацию так:
— Честно? Я пришёл на это представление просто потому, что было скучно. Париж, май, жара… Стивен пригласил: «Загляни на дегустацию — будет весело». Я подумал, что это очередное винное шоу для снобов, где претенциозные знатоки будут говорить завуалированными фразами о нотках «мокрой гальки», «подлеска» и «переспелого крыжовника». Судьи — французы, вина — французские. Ну и какие у калифорнийцев шансы?
Париж. 24 мая 1976. 10:58 утра.
Снаружи это был обычный майский день в Париже. А внутри уже готовилась история
Официанты приоткрывают двери дегустационного зала и слегка кланяются входящим. Шорох шагов по ковру. Вино ещё не разлито, но в воздухе уже напряжение, как перед операцией. Никто не говорит громко, кто-то кашляет, кто-то поправляет галстук. Они входят не как зрители — как присяжные, непоколебимо уверенные в своей правоте.
Напа. Тот же день. 01:58 ночи…
В Калифорнии была ещё ночь, но скоро забрезжит утренний предгорный рассвет.
Фермерам скоро вставать — не от тревоги, а от природы. Сквозь пыльное окно винодельни можно разглядеть на полке термометр. Рядом — блокнот, куда записывают влажность почвы. Один из виноградарей — седой, с загрубевшими руками — приподнимает голову с подушки. Он не знает, что в Париже судьи приготовились оценивать вина, в том числе и его. Но он знает, что лоза проснулась, и теперь нужно не пропустить нужный момент. «Если она просит влаги — не спорь. Если боится жары — не торопись. Париж подождёт. Лоза — нет».
До исторической дегустации оставалось несколько часов. Лоза об этом ничего не знала
Глава 3.3. «Ароматы истины»
Мягко раздаются звуки шагов, хлопки пробок, лёгкое позвякивание бокалов. Судьи рассаживаются, перекидываясь на ходу лёгкими репликами:
Claude Dubois-Millot (потягивая воду):
— Как по мне, эта дегустация — не более чем курьёз. Но Спуррье человек любопытный, пусть развлекается…
Raymond Oliver (разглядывая список номеров):
— Тут будут американцы? Ну-ну… Что ж, послушаем, чем нас будет удивлять Новый Свет? Или Новая мода?
(Кто-то тихо хихикает. Бумаги шуршат. Один из судей тянется за сигаретой, но вспоминает — правилами это запрещено и прикусывает колпачок авторучки.)
Odette Kahn (в полголоса к соседу):
— Вы хоть что-нибудь пробовали из Калифорнии? Я вот — ни разу. И, если честно, не горю. Они не понимают… Вино — это не напиток, это происхождение, это долг, это линия вкуса, идущая из века в век. Я чувствую гран-крю по аромату. А они, калифорнийцы, думают, что хорошая кислотность и сильный дуб — это и есть аристократизм?
Pierre Brejoux (поправляя бабочку):
— Может, это будет весело. Вино — не война, хотя иногда, знаете… последствия схожи…
Перед каждым из них восемь бокалов белого, потом — столько же красного. Бутылки пронумерованы без названий, без родословной и без флага. Стивен Спуррье, слегка улыбаясь, делает жест рукой: можно начинать. Судьи потянулись к первому бокалу…
Odette Kahn вдыхает аромат и чуть прищуривается:
«Это Meursault, без сомнений. Или… нет? Черт возьми, странная минеральность. Если это калифорниец — он врёт слишком красиво. Если француз — он боится потерять себя».
Raymond Oliver отхлёбывает и оживляется:
«Вот это мощно! Как будто Бургундия, но с американским загаром…»
В тот момент это была просто ещё одна слепая дегустация. История появится позже
Jean-Claude Vrinat:
«А вот это — резко, как пощёчина. Почти нагло. Но в этой наглости есть свой стиль. В нём слишком много солнца, слишком мало сдержанности. Француз бы так не рискнул. Или?..»
Christian Vanneque молчит, делает пометки. Он пока не догадывается, что его оценки скоро станут заголовками в мировой прессе:
«Проклятье…но это мне нравится. Но почему? Из-за мастерства или из-за неожиданности? Если он американец… что я скажу потом?»
Michel Dovaz (тихо):
«Я знал, что слепая дегустация будет испытанием. Но не думал, что самым трудным станет не узнать любимца». (И в сторону):
«Мы пробуем эпоху. Мы просто ещё не знаем — какую».
Кто-то громко вздохнул, кто-то поставил бокал с избыточным звоном — видимо нервы. Claude Dubois-Millot тихо выругался, глядя на свои записи, будто они писались чьей-то чужой рукой. Один судья неуверенно попросил вернуться к образцу №3. Другой — пересчитал баллы и перечеркнул всё.
Стивен Спуррье вышел чуть вперёд и напомнил: «Вы оцениваете аромат, вкус, послевкусие и баланс. Страна происхождения — не ваш ориентир».
Молчание. Затем нервный смешок от кого-то: «Тогда почему каждый бокал как вызов флагу?»
Прошло два с половиной часа. Судьи откинулись на спинки стульев, как музыканты после бурной симфонии.
Глава 3.4. Развязка.
(«И это сделали они?..»)
Чуть позднее Спуррье выходит вперёд. В его руках список, который изменит винную историю. Он говорит просто, почти буднично, но в его голосе напряжение дирижёра, готового объявить, что вместо Моцарта сегодня победил… местный школьный композитор.
— Итак…Первое место среди белых вин…Chardonnay 1973, Chateau Montelena, США. Мгновение тишины, удивления и шока. Кто-то вскидывает брови, кто-то неподвижен, будто проглотил «косточку» от правды, у кого-то дрожат пальцы на ручке. Капли пота на лбу у одного судьи — даже в прохладе парижского салона.
– Первое место среди красных вин Cabernet Sauvignon 1973, Stag’s Leap Wine Cellars, США.
В зале гробовое молчание. Судьи смотрят на результаты, некоторые переглядываются, кто-то вздыхает, кто-то морщит лоб, кто-то качает головой.
Odette Kahn (про себя):
– Всё. Завеса спала. Мы были не всевидящими, а слепыми в собственном храме.
Christian Vanneque (внутренне):
– Это не вина предали Францию. Это наше самодовольство сыграло плохую шутку.
Raymond Oliver (тихо, улыбаясь):
— Ну что ж… повара тоже иногда пробуют новое. Главное — чтобы не было пресно.
Вино не проиграло, проиграли ярлыки. А судьи впервые за долгое время вышли из дегустации не с окончательным мнением, а с началом сомнений.
Steven Spurrier (внутренний голос):
– Они пришли судить вино, а вынесли приговор самим себе.
Вечером того же дня. Напа, погреб винодельни, полумрак
Маленький радиоприёмник с пластиковыми ручками. Слышен слабый фоновый шум. Винодел и его сын сидят на перевёрнутых ящиках. Рядом — пустые бутылки и рабочие перчатки.
Голос ведущего с сильным акцентом в эфире с задержкой:
«And the winner is… from California…»
Бутылка скатывается с ящика, падает, но не разбивается.
Никто не говорит ни слова. Винодел закрывает глаза и не шевелится. Сын нервно сжимает кулаки, не веря в услышанное. Тишина та же, что и в Париже. Но если там — это конец, то здесь — только начало.
Новость пересекла Атлантику быстрее, чем кто-либо ожидал. В Напе ещё не знали, что этот день войдёт в историю
Напа. Утро следующего дня…
Когда из Парижа пришла весть, что калифорнийские вина победили французские, это не взорвало газетные полосы, не вызвало сенсаций в вечерних новостях и не привело к танцам виноградарей на барных стойках. Потому что Америка тогда была страной с видом внутрь. Эфир был забит дебатами о выборах (1976-й – год президентских выборов) – у кого больше шансов – у демократа Джимми Картера (Jimmy Carter) или у республиканца Джеральда Форда (Gerald Ford). Америка только-только отошла от шока после Уотергейта, отставки Никсона, войны во Вьетнаме — и люди искали утешение и истину через смех. И вот у голубого экрана собирались все — с пивом, попкорном, бюргерами под одеялом или на ковре — и смотрели, как другой кто-то решает их проблемы, только с юмором, пусть и глуповатым. Стали популярны ситкомы: All in the Family (1971–1979), The Jeffersons (1975–1985) или Barney Miller (1975–1982). На улицах обсуждали бензиновый кризис и музыку Queen — и уж точно не Париж, и тем более — не Шардоне.
– А что такое «Montrachet»? Новая модель «Pontiac»?
Две недели спустя журнал «Time» опубликовал заметку, одна страница, один репортёр Джордж Тейбер под простым заголовком «Вина из Калифорнии победили французские». Некоторые прочли и даже отложили журнал на диван лицом вниз.
Дегустация длилась несколько часов. Её последствия обсуждают уже полвека
А потом началось…Один винодел прочитал, потом позвонил другому. Тот достал бутылку с полки, открыл, вдохнул и внезапно почувствовал, что это не просто вино, это — доказательство труда, умения и удачи. К вечеру того дня в маленьких винодельнях долины Напа сначала засмеялись статье, потом перечитали её. Кто-то позвонил в Париж (по междугородке, через оператора!), кто-то просто сказал:
«Ну, чёрт возьми… похоже, мы сделали это».
Америка удивилась, потом — обрадовалась как она умеет это. Это была настоящая, широкая, даже немного детская радость. Как будто кто-то сказал:
«Ваш парень выиграл Олимпиаду… случайно, без допинга, не снимая ковбойских сапог и шляпы!»
Винодельни начали получать письма. Туристы поехали в Напу: кто-то из Сан-Франциско и Лос-Анжелеса — просто на выходные, кто-то из Нью-Йорка — «посмотреть, что это за вина такие, что французов сделали!»
А кто-то пришёл в винный магазин и сказал:
«Мне бы то… как его… Монталена. Да, как в журнале написали. Хочу попробовать победителя».
Так Калифорния впервые поверила, что её вино — ни шутка, ни ремесло, не случайность. Это — культура.
В гаражах начали ставить винные бочки. На заднем дворе кто-то пересадил персики на виноград. В одной из школ на уроке истории ученик сказал:
«А ведь вино — это тоже оружие». (Тогда понятие «мягкая сила» ещё не использовали.)
А всего через несколько лет после «Парижской дегустации» в 1981 году в Белый дом вошёл следующий президент, который стал настоящим глашатаем калифорнийского вина — Рональд Рейган. Бывший губернатор Калифорнии, он не просто знал винодельческие долины своего штата, но и гордился ими, охотно продвигая их на дипломатических приёмах и государственных банкетах. Бутылка калифорнийского вина при президенте Рейгане превратилась в символ новой уверенности Америки — дерзкой, солнечной, броской, но по-своему обаятельной.
А ещё через четверть века пост губернатора Калифорнии займёт Арнольд Шварценеггер. К тому времени успех напавских и сономских вин уже не будет восприниматься как сенсация. Мир давно привык к тому, что рядом с Голливудом, Кремниевой долиной и Тихим океаном существует ещё одна калифорнийская достопримечательность — великое вино.
Вино с этикеткой «Napa Valley» перестало быть анекдотом — оно стало поводом для тостов в самых высоких кругах
Часть 4. Реакция после дегустации
Odette Kahn — была шокирована результатами. После объявления итогов она потребовала вернуть ей дегустационные листы и впоследствии отказалась признавать справедливость результатов. Она не публиковала материалы о конкурсе в своих журналах, что стало одной из причин, по которым событие почти не получило отклика во Франции. Возможно, где-то глубоко внутри она задавала себе вопрос:
— А что, если ошиблась именно я? Или, может, просто не была готова услышать такого?
Но вслух этого сказано не было.
Jean-Claude Vrinat — воспринял результаты с удивлением, но без скандала. Для него это стало скорее осознанием того, что винный мир начал меняться.
Raymond Oliver — отнёсся к итогам философски. Его интересовал прежде всего вкус, а не происхождение вина, поэтому сама идея честной слепой дегустации не вызывала у него раздражения.
Pierre Brejoux – оказался одним из немногих французских экспертов, открыто признавших высокий уровень калифорнийских вин. Во Франции его за это критиковали, однако он не отказался от своей позиции и позднее говорил, что результаты дегустации подтвердили: винодельческое мастерство не ограничивается одной страной.
Claude Dubois-Millot — признал, что результаты стали для него неожиданностью. По его словам, трудности с определением происхождения вин показали, насколько высокого качества достигли калифорнийские производители.
Michel Dovaz — воспринял итоги дегустации спокойно. Он не скрывал удивления, но и не отрицал, что слепая дегустация есть слепая, и именно в ней заключается честность эксперимента. Позже он отмечал, что это событие стало вехой, показавшей, что вино высокого класса может прийти из любого уголка мира.
Christian Vanneque — был удивлён результатами, но не разделял возмущения некоторых коллег. Позднее он называл этот день важным уроком и признавался, что гордится тем, что стал свидетелем исторического момента.
Aubert de Villaine — встретил победу калифорнийцев без паники и раздражения. Для него этот день стал напоминанием о необходимости сохранять смирение и открытость: происхождение важно, но вино всегда создают конкретные люди в конкретное время.
Steven Spurrier — тоже оказался потрясён итогами. Он рассчитывал на достойное выступление американских вин, но не ожидал столь убедительной победы. В последующие годы многие представители французского винного сообщества относились к нему крайне прохладно. Позднее он говорил:
— Французы так никогда и не простили меня за то, что я позволил им судить… с завязанными глазами… Я чувствовал, как скрипит земля и накалён воздух. Французским судьям надо было судить вслепую: не как патриотам, не как гурманам, а как честным дегустаторам. Это было красиво, но и пугающе.
Часть 5. Послесловие: размышления Стивена Спуррье
Вино как зеркало перемен
–Слепая дегустация: идея простая, почти наивная, но в тот день она оказалась сильнее сотен лет традиции. Она показала: вкус — это не география, вкус — это честность и мастерство.
– Вино — это зеркало. Иногда оно льстит, иногда искажает. Но порой — отражает истину.
– Я не хотел революции. Я просто хотел, чтобы каждый бокал говорил сам за себя.
— Они не ожидали. И я — тоже. Это был эксперимент. Игра. Я хотел встряхнуть — но не разрушить. Я хотел, чтобы французы смотрели на вино не как на реликвию, а как на живого собеседника.
– И знаете, это была не дегустация. Это был спектакль. Или — зеркало, в которое они посмотрели. А увидели не себя. И это испугало их больше всего.
— Франция — это не просто страна вин – это крепость. Я родом из другой культуры, но я её полюбил. И тогда я увидел, что даже крепости имеют окна и
сквозь них проникает свет.
– Французский мир вина: классификации, AOC, терруар — почти религиозная система координат. Вино здесь – это культурный код, а не просто напиток. Судьи на тот момент были носителями подобных убеждений, а не просто профессиональными дегустаторами. В Новом Свете — другое отношение: вино – это ремесло + амбиции + эксперимент.
— Завтра судьи будут злиться, будут спорить, некоторые скажут, что всё это было случайностью. Но время не обманешь, оно уже сделало свой шаг. И я был рядом, когда это случилось. И я знаю одно: сегодня они пробовали не вино, они пробовали вкус перемен. И всё-таки… как же хорошо это было.
Его «Парижский суд» стал переломной точкой в истории винного мира, открыв двери для вин Нового Света на мировую арену.
В тот вечер они пробовали не только вино. Они пробовали вкус перемен
Финал. 20 лет спустя
Два письма, написанные 20 лет спустя в 1996 году.
Напа-Вэлли, Калифорния
Лето 1996 года
Привет, Джейк.
Ты спросил меня однажды, как это было — тот самый день, когда наши вина победили французские. Я тогда отмахнулся и сказал: «Ничего особенного».
Но ты знаешь, это была ложь, ласковая, такая, чтобы не пыжиться. Сегодня я решил рассказать тебе, как это было на самом деле.
В тот день было жарко. Не по-настоящему, не как в Техасе, а по-калифорнийски: пыльно, сухо, немного ветрено, и всё пахло виноградом. Я поливал кусты, ругался на белку, которая снова украла пробку, когда ко мне прибежал Рик. Помнишь его? Мой сосед, с которым мы вечно ругались по поводу правильного расположения разделяющего наши виноградники забора.
Он держал в руках журнал Time, и тряс им, как манифестом.
— «Они победили!» — кричал он.
— «Кто?»
— «МЫ!»
Мы пошли к Биллу — у него было радио. Подключили, словили новость, хоть и короткую, но настоящую. Потом открыли бутылку — не ту, что выиграла, а другую, но из нашей долины.
Потом пришли соседи. Потом кто-то приехал из Сан-Франциско. Ну а потом началось.
Мы не прыгали от восторга. Мы смеялись, потому что никто не верил, что кто-то за океаном действительно попробовал наши вина — и признал их лучше французских. А мы-то думали, что Европа вечно будет считать нас чумазыми детьми на заднем дворе.
Америка тогда была другая, мы смотрели внутрь, а не вовне, мы не верили, что можем выиграть нечто культурное. Но «Парижская дегустация» — она не про вино, она про то, как однажды тебе сказали:
— «Ты не просто хороший. Ты лучший, просто ты не знал об этом».
С тех пор прошло двадцать лет. Мы строим винодельни из стекла и стали, летаем на винные выставки в Токио, и нас уже побаиваются.
Но я запомнил не свалившуюся на нас славу, я запомнил тот вечер, когда мы сидели на деревянных ящиках под луной с бокалом и смехом, и никто не говорил вслух, что мы победили. Потому что вино — не о крике, оно о тишине, в которой зреет гордость.
Париж дал нам медаль, а мы поверили в себя.
Обними за меня лозу.
— Твой дед, Сэм.
Бургундия, Франции (20 лет спустя)
Июнь 1996 года
Monsieur,
Двадцать лет назад я был всего лишь молодым стажёром при винной академии в Париже. Мне поручили помогать в организации какой-то слепой дегустации, где собирались мэтры — уважаемые судьи, великие «носы» и «языки» с суперчувствительными рецепторами, как мы говорили в шутку. Тогда я ещё не понимал, что это была одна из самых важных дегустаций XX века.
Помню, как мы с усмешкой смотрели на эти бутылки из Калифорнии — этикетки с цветами, английские имена, свежий шрифт, никакой «глубины». И в тот же момент мы открывали свои вина как открывают Библию: с благоговением, почти с молитвой. Мы, младшие, не имели права голоса, но, скажу по секрету — нам разрешили попробовать те же вина после окончания слепой оценки. Сами понимаете: бутылки были открыты, а выбрасывать хорошее вино — грех.
Я помню, как налил калифорнийское шардоне и подумал: «Это не Франция. Но чёрт возьми, это вкусно!»
Но сегодня, два десятилетия спустя, я скажу: это было очищение. Не потому, что французы проиграли, а потому что французское вино наконец снова стало бороться за сердце потребителя. Мы начали больше слушать природу, внимательнее следить за урожаем, лучше относиться к покупателям.
Сегодня я сам владею маленьким доменом в Кот-д’Ор. И иногда, сидя в погребе, я вспоминаю тот день и не как позор, а как пробуждение. Французское вино снова стало смотреть в зеркало. Мы начали заново ценить то, что делаем. Я не отказался от традиции, нет, но я понял, что традиция — это не броня, а корни. А дерево должно расти.
И знаете, я теперь часто пью калифорнийское шардоне с друзьями в саду. В бокале — Напа, на тарелке — наш камамбер. Потому что истинное вино — это не земля и престиж, это память и честность.
Merci,
Bien cordialement,
Жан-Мари Леметр
(бывший стажёр Академии вина, ныне винодел в Бургундии)
Через двадцать лет споры почти утихли. Остались письма. И память
Эпилог
Послевкусие длиною в полвека
Париж. Май 2026 года, бальный зал отеля InterContinental.
Пятьдесят лет назад в одном из залов этого отеля несколько десятков человек собрались на обычную дегустацию вин. По крайней мере, именно так это выглядело в тот момент.
Сегодня в том же здании снова стоят столы и бокалы. Но на этот раз нет ни дегустационных листов, ни плевательниц. Сегодня здесь никто никого не судит. Никто не собирается выбирать победителей. Никто не спорит о баллах.
Сегодня здесь вспоминают.
Пятьдесят лет спустя в том же отеле снова собрались люди вина. На этот раз никто не искал победителей
За полвека мир вина изменился до неузнаваемости. Одни винодельческие регионы поднялись на новую высоту. Другие научились смотреть на себя иначе и уже не так уверенно считать свои позиции незыблемыми. Появились новые рынки, новые технологии, новые поколения виноделов и потребителей. Но тот майский день 1976 года по-прежнему остаётся одной из точек отсчёта современной винной истории.
В зале собрались представители из Франции, США, Великобритании и многих других стран. Кто-то был свидетелем событий полувековой давности. Кто-то изучал их по книгам и архивам. Кто-то вообще родился спустя годы после знаменитой дегустации.
Вдоль одного из столов несколько стульев остались свободными. Перед ними стояли бокалы, в которых было налито совсем немного вина.
Никто не собирался занимать эти места. И никто не думал трогать стоящие там бокалы.
Некоторые места в тот вечер остались свободными. Но память всё ещё занимала их
Среди тех, кого сегодня особенно не хватает за этим столом, были Стивен Спуррье, Майк Гргич и Уоррен Виниарски — люди, без которых история Парижской дегустации могла бы сложиться совсем иначе.
Были и другие. Виноделы. Журналисты. Судьи. Люди, чьи имена сегодня известны лишь специалистам.
Время сделало своё дело.
Но память осталась.
Первый тост поднимают не за победу одной страны над другой. Не за сенсацию. Не за громкие газетные заголовки. А за человека, рискнувшего задать вопрос, ответ на который никто не ожидал услышать таким, каким он оказался.
Второй тост звучит за Патрицию Гасто-Галлахер.
Без её энергии, настойчивости и веры в этот проект многие бутылки, ставшие знаменитыми, так и не добрались бы до Парижа.
Следующий бокал поднимают за Джорджа Тейбера. За человека, который первым записал увиденное. История нуждается не только в участниках. Она нуждается и в свидетелях.
Отдельный тост произносят за французских судей. За их честность. За готовность принять тот результат, который оказался неудобным для многих. За мужество не переписать оценки задним числом.
Потом поднимаются бокалы за виноделов Калифорнии. За тех, кто долгие годы работал вдали от европейских центров винной славы и однажды доказал, что великое вино может родиться не только там, где этого ожидают.
Кто-то за столом неожиданно задаёт вопрос:
— Интересно, что сказал бы сегодня Стивен Спуррье?
Наверное он бы улыбнулся.
Ведь за полвека после той дегустации калифорнийские вина стали привычными гостями европейских винных карт.
А французские виноделы всё чаще работают в Калифорнии, Австралии, Чили и Южной Африке.
Мир вина оказался гораздо любопытнее и гораздо менее предсказуемым, чем это представлялось в мае 1976 года.
Возможно, именно это и понравилось бы ему больше всего.
После этого слово берёт человек, чьего имени нет ни в одной книге о Парижской дегустации. Пятьдесят лет назад он был молодым сервировщиком в этом самом отеле. Он разглаживал скатерти, расставлял бокалы, открывал бутылки, убирал со столов после окончания вечера.
Тогда ему посчастливилось попробовать по несколько глотков вин, оставшихся в бутылках после ухода гостей. Сегодня он владеет небольшим доменом в Кот-д’Ор.
Пятьдесят лет назад он расставлял бокалы. Сегодня он поднимает один из них
Он поднимает бокал и оглядывает зал.
Потом переводит взгляд на несколько свободных мест за столом.
И говорит:
— За тех, кто был здесь тогда.
— За тех, кто пришёл позже.
— За тех, чьи места сегодня остались свободными.
— За тех, кто выращивал виноград.
— За тех, кто честно ставил оценки.
— За тех, кто записывал увиденное.
— И за тех, кто ещё только начинает свой путь в мире вина.
Он делает небольшую паузу.
— И за вино, которое продолжает задавать вопросы даже спустя полвека. Потому что иногда одного хорошего вопроса оказывается достаточно, чтобы изменить мир.
В зале становится тихо. Потом десятки бокалов поднимаются одновременно.
— Пятьдесят лет назад в этом зале наполнили похожие бокалы. Сегодня остаётся лишь поднять их.
Парижская дегустация длилась всего несколько часов 24 мая 1976 года.
А её послевкусие обсуждают уже пятьдесят лет.
Это была «Слепая дегустация истории». Через полвека трудно отличить победителей от проигравших, ведь все они теперь в одном бокале — глобального винного мира
Leave a Reply