Свободное место напротив
Главу 1 можно прочитать здесь…
Глава 2
Вологодская деревня 1928 года осталась позади. Но спор о том, почему человек пьёт и что меняется, когда за столом становится меньше людей, только начинается. Следующая остановка — Ленинград конца 1950-х годов, Балтийский завод и коммунальная квартира, где личного пространства было мало, а человеческого общения — порой даже слишком много.
…Ленинград. Конец 1950-х годов.
За окном стоял обычный ноябрьский вечер. Во дворе большого коммунального дома на набережной Обводного канала желтоватый свет фонаря отражался в лужах уже прихваченных морозом. С Невы тянуло сыростью. Где-то вдалеке звенел трамвай.
В большой коммунальной квартире жизнь ещё не закончилась вместе с рабочим днём. На общей кухне кто-то жарил картошку. В соседней комнате плакал ребёнок. За стеной негромко работал радиоприёмник. Кто-то ругался из-за очереди в туалет. Кто-то смеялся. Кто-то обсуждал последние новости.
В маленькой угловой комнате отец, только пришедший с работы, повесил пиджак на спинку стула. Он уже больше десяти лет работал слесарем-сборщиком на Балтийском заводе. Каждое утро он ходил одной и той же дорогой к заводским воротам.
День был длинный, но не самый тяжёлый. Но и лёгким его не назовёшь.
Он достал из шкафа небольшой, но тяжёлый графин с прозрачной жидкостью и понёс его на кухню. Водка в нём внешне была почти неотличима от воды. Её наличие выдавал только запах. Графин был молчаливее, чем бутылка, на которой была бы видна этикетка. Она слишком громко сообщала окружающим о том, что человек пьёт. А в коммунальной квартире чужие глаза присутствовали постоянно.
Отец сел за стол. Жена поставила перед ним глубокую тарелку борща. Сметану в него каждый добавлял сам — так её хватало на дольше.
Он мог выпить рюмку в одиночку. Но остаться один — почти никогда
Следом появилась сковорода с жареной картошкой и несколькими котлетами, которые выглядели куда аппетитнее, чем такие же в заводской столовой. На стол легли ломти чёрного хлеба, тарелка квашеной капусты и солёные огурцы. Рядом появилась плоская мисочка с кусочками селёдки, разделанной заранее, и кольцами лука.
Отец не спеша налил себе в рюмку из графина и не торопясь выпил, слегка сощурившись, когда спирт чуть обжог ему нёбо.
Мать сидела рядом и штопала носки. Она неодобрительно посмотрела на рюмку, понимая, что этот спор не имело смысла начинать опять. Он был старше многих соседей по квартире.
— Опять? — только и спросила она.
— Всего сто грамм, — пожал плечами отец.
— Но сто грамм каждый день.
— И что?
— Так, ничего.
Отец усмехнулся. Он не стал в очередной раз оправдываться. Война закончилась больше десяти лет назад, но некоторые военные привычки («наркомовские сто грамм») оказались живучее своих причин.
Мать отложила штопку.
— Сегодня письмо от сестры пришло.
— Из Вологды?
— Откуда же ещё.
Они стали обсуждать родственников. Потом соседей. Потом цены. Потом нового мастера на заводе. Потом предстоящий ремонт крыши.
Разговор тёк спокойно и неторопливо. Рюмка давно опустела. Графин стоял на столе, но отец к нему больше не прикасался. Обед закончился. Мать убрала посуду в раковину и быстро помыла её. Отец забрал с собой графин и вернулся с ним в комнату, поставив его обратно в шкаф. Сын давно спал за занавеской в углу. Если дед иногда и мог подумать, что выпивал один, то бабка всегда ему могла возразить: «Я всегда сидела рядом, а не телевизор».
У отца обедали, как правило, уже только вдвоём: он и жена
За дверью кто-то постучал. Сосед попросил соли. Через десять минут зашёл ещё один — вернуть книгу. Потом снова кто-то заглянул.
Коммунальная квартира плохо понимала смысл слова «одиночество». Даже если очень хотелось побыть одному.
На кухне ещё спорили о хоккее. За стеной играла музыка. Кто-то ходил по длинному коридору. Кто-то готовился ко сну. Жизнь продолжалась сразу во всех комнатах.
— Думаешь, я не хотел иногда тишины? Хотел. Только её у нас почти никогда не было.
И в этой жизни отец мог выпить рюмку в одиночку. Но остаться один — почти никогда
— 🪑 —
И тут послышался голос до того молчавшего Прадеда:
— Для меня выпить вот так просто без события, без гостей, без родственников, без разговора — было бы странно.
Дед сразу ответил ему:
— Да ладно тебе, батя. Выпить после работы — дело обычное.
И тут вмешалась Бабушка:
— После работы — да. Но он же не после работы пьёт. Он уже давно дома. И он один.
Правнук покрутил в руках пустую стопку. Потом посмотрел сначала на Прадеда, потом на Деда.
— Вам легко говорить.
Прадед удивлённо поднял бровь на фотографии.
— Легко?
— Конечно.
Правнук невесело усмехнулся.
— У тебя всегда был полный дом людей. Твоя проблема была не в том, чтобы найти человека, а наоборот — спрятаться от него.
Он перевёл взгляд на Деда.
— И у тебя похожая ситуация. Коммуналка. Завод. Соседи. Родственники. Друзья.
Он пожал плечами.
— А у нас сейчас всё по-другому.
И начинает объяснять про свободу, удобство, независимость, про деньги и отсутствие обязательств.
Дед его внимательно слушает и замечает:
— Всё понял. Только человека рядом я в этом списке и не услышал.
Внук попытался оправдаться:
— Вы всё время говорите: люди, люди, люди… А где я их возьму?
Он кивнул в сторону окна.
— Я своих соседей по лестничной площадке почти не знаю. Они меня тоже. В очереди в магазине никто не разговаривает. В метро все смотрят в телефоны. Во дворе дети почти не играют, да и детей становится всё меньше. Даже на работе половина совещаний через компьютер проходит.
Кошка подняла голову и внимательно посмотрела на хозяина. А он — на почти пустую бутылку.
— Вот и получается, что вечером остаёшься один.
Прадед хотел что-то сказать, но Правнук перебил его:
— И нет, я не жалуюсь. У меня есть квартира. Есть работа. Есть интернет с телефоном. Я могу в любую минуту поговорить с человеком на другом конце света. Только почему-то от этого людей рядом больше не становится.
В комнате повисла тишина. Даже телевизор будто начал говорить тише.
— Поэтому не думайте, что я пью потому, что люблю пить.
Он поставил стопку на стол.
— Иногда просто хочется, чтобы такой вечер закончился чуть быстрее.
— 🪑 —
Здесь послышался голос с фотографии Отца у моря:
— Знаешь…Вечера длинными были и у нас.
Правнук посмотрел на фотографию:
— Да ладно.
Отец усмехнулся.
— Думаешь, девяностые состояли только из анекдотов про руководителей страны, бандитов, «новых русских» в малиновых пиджаках, «челноков», которые бесконечно мотались в Турцию, Польшу и Китай и рекламы МММ по телевизору с Лёней Голубковым?
Он покачал головой.
— Нет. Чаще всего они состояли из таких же обычных вечеров. Только выглядели они немного иначе. Мы тоже выпивали. Ещё как выпивали. Но сидели на коммунальной кухне с соседями до двух ночи и спорили про жизнь.
И перед глазами Правнука возникла старая дача…
— 🪑 —
…Ленинградская область. Конец августа 1994 года.
Дачный сезон медленно подходил к концу. По утрам уже чувствовалась осень. В воздухе пахло влажной землёй, дымом от костров и яблоками, которые никто не успевал подбирать и съедать.
Шесть соток, выделенных предприятием, на котором работал Отец. Домик из вагонки. Примитивная теплица из материалов, которые удалось «вынести» с завода. Несколько не очень ровных рядов грядок. Старый сарай. И забор, из-за которого Отец спорил с соседом уже третье лето подряд.
Вот и в это утро он снова поругался с ним, хотя тот был из соседнего цеха. Сначала из-за забора. Потом из-за того, кто должен менять прохудившуюся трубу. Потом из-за общего крана, который стоял между участками с самого начала освоения этих поначалу казавшихся непригодными участков.
Каждый был уверен в своей правоте. Голоса постепенно становились громче. Аргументы — всё менее убедительными.
Сосед ушёл злым, громко хлопнув калиткой:
— Я ещё на работе с тобой поговорю и всё начальнику цеха расскажу.
Отец ещё долго что-то ворчал себе под нос, поправляя покосившийся штакетник.
После обеда спор вроде бы закончился. Но настроение осталось испорченным. К вечеру стало прохладнее, чувствовалось приближение сырой северной осени.
Солнце опустилось за сосны. Где-то далеко лаяла собака. По радио передавали новости о ценах, выборах, скандалах и очередных нескончаемых проблемах страны. Новости менялись по несколько раз в день, но проблемы оставались прежними.
Отец вынес во двор старый деревянный стол. Поставил на него миску с молодым картофелем, помидорами и огурцами прямо с собственной грядки, солёные огурцы собственного посола и нарезанное сало. Следом пришёл черёд литрового графина и трёхлитровой стеклянной банки.
Прозрачная жидкость внутри графина не нуждалась в этикетке и рекламе. Все и так знали, что там такое. Самогон был собственный, проверенный и перегнанный на аппарате, собранном умелыми руками опытного заводского слесаря. В бутыльке же была жидкость сочного красного цвета — «вишнёвка» своего производства из только что собранной вишни с молодого фруктового дерева, росшего на участке. Она ещё немного дображивала в банке, но уже имела характерный фруктовый аромат, сладковатый вкус и шикарный цвет. Для женщин. На десерт. Запить.
Споры могли продолжаться годами. Но вечером за столом всё равно находилось место для соседей
Через несколько минут калитка скрипнула. На участке опять появился сосед. Тот самый, из-за которого ещё утром едва не дошло до драки.
Молча сел за стол. Посмотрел на графин. Потом на хозяина.
— Ну что, Петрович, будем дальше страну делить или сначала выпьем?
Отец не выдержал и рассмеялся. Сосед тоже. Первую рюмку выпили молча, причмокнув от удовольствия. Закусили свежими помидорами и редиской.
После второй — уже обсуждали урожай и перспективы Бориса Ельцина.
К третьей — спор о заборе неожиданно потерял прежнюю важность. Зато выяснилось, что у соседа сын собирается поступать в институт. Что картошка в этом году уродилась лучше обычного. Что старую трубу действительно пора менять. И что делать это всё равно придётся вместе. Покупать воду с привозных цистерн — никакой зарплаты даже слесаря шестого разряда не хватит.
Темнело. Над соседними участками поднимался дым от мангалов и уже топившихся печек. Где-то играло радио. Кто-то звал детей домой. А кто-то уже ложился спать.
Спор никуда не исчез. Утром его наверняка продолжат. Но сегодня вечером за столом сидели двое друзей. Иногда к ним присоединялись их жёны. И этого было достаточно. В одиночку никто не пил.
— 🪑 —
Правнук долго молчал. Кошка спрыгнула со стула и подошла к миске с водой.
— Хорошо, допустим, вы правы, — наконец сказал он.
Прадед удивлённо поднял бровь. Дед перестал улыбаться. Даже Отец на фотографии словно стал внимательнее.
— Да, вокруг вас постоянно были люди. Большая семья. Коммуналка. Соседи. Работа. Дача.
Он вздохнул.
— Но вы всё время говорите так, будто это был ваш выбор. Но это не так — таковыми были обстоятельства вашего времени.
В комнате было тихо.
— А если бы у вас была возможность жить отдельно? Своя квартира. А в ней собственные комната, кухня. Свой душ. Никаких кашляющих соседей за стенкой. Никаких родственников ожидаемых и негаданных за столом каждый день. Никаких очередей в туалет, никаких споров из-за места на общей кухне или по поводу забора?
Он посмотрел на Деда.
— Ты бы отказался от таких условий?
Дед усмехнулся, но не ответил. Правнук пожал плечами.
— Вот видишь. Все вы хотели того, что есть у меня сейчас. И получили бы это с удовольствием, если бы у вас была такая возможность. Только вместе с удобствами вам пришлось бы получить ещё кое-что. У каждой медали есть обратная сторона.
Он посмотрел на почти пустую бутылку.
— Тишину, потому что в какой-то момент комфорт превращается в одиночество.
Бабушка первой нарушила молчание.
— А ведь он прав.
Мужчины удивлённо посмотрели на неё. Даже Прадед нахмурился.
— В чём это?
— В том, что жизнь у него другая.
Она сложила руки на коленях.
— Отдельная квартира лучше коммуналки. Это даже обсуждать смешно.
Дед хотел что-то возразить, но передумал.
— И своя комната лучше перегораживающей занавески. И горячая вода лучше колонки во дворе. И отдельный туалет лучше очереди в конце коридора.
Она посмотрела на Правнука.
— Тут ты прав.
Правнук неожиданно почувствовал облегчение. Наконец-то хоть кто-то его понял. Но Бабушка ещё не закончила.
— Только я не про это думаю.
— А про что?
— Про другое.
Она кивнула на бутылку.
— Почему ты ей рассказываешь то, что не рассказываешь людям?
Правнук растерялся.
— Я ничего ей не рассказываю.
— Рассказываешь.
Бабушка улыбнулась.
— Каждый раз, когда тебе плохо, ты сначала тянешься к бутылке, а не к телефону. Когда деду было плохо, он шёл к соседу. Когда отцу было плохо, он звал соседа. Пусть он с ним постоянно ругался, но потом всё равно садился с ним за один стол. Твои отец и дед пили среди людей. Ты пьёшь среди вещей: телевизор, холодильник, телефон, компьютер.
Она посмотрела на кошку.
— И ты разговариваешь с телевизором, кошкой или бутылкой. Почему в момент грусти ты выбрал их, а не человека? У тебя хорошая кошка. Но она же не спросит тебя, как день прошёл?
Правнук хотел возразить. Но почему-то не смог.
— Я не говорю, что ты виноват. Я хочу сказать, что мне тебя жалко.
Она сказала это так просто, что от этих слов стало не по себе больше, чем от всех предыдущих споров и упрёков. И продолжила:
— Потому что одиночество — это не когда рядом никого нет.
Она кивнула на телефон.
— Одиночество — это когда рядом есть люди, а позвонить всё равно некому. Когда ты последний раз приглашал кого-нибудь просто посидеть с тобой за столом? Не праздник или день рождения. Не Новый год. А просто так.
Правнук молчал.
— 🪑 —
Кошка спрыгнула на пол и неторопливо направилась к своей миске. Телевизор по-прежнему что-то рассказывал. Теперь уже про погоду. Завтра обещали опять снег.
Он посмотрел на телефон. Потом снова на бутылку.
Бабушка ничего больше не говорила. Она и раньше не любила повторять сказанное дважды.
— Позвонить некому, — наконец произнёс он.
Сказал тихо. Почти шёпотом. Словно признавался не родственникам на фотографиях, а самому себе. Потом задумался:
— Наверное, дело даже не в том, что некому. Просто неудобно.
Прадед удивлённо посмотрел. Такого объяснения он точно не ожидал.
— Неудобно?
— Ну да.
Правнук пожал плечами.
— Что я скажу? Что мне скучно? Что день был серый? Что опять впереди скучный вечер? Что мне просто не хочется сидеть одному?
Он невесело усмехнулся.
— Это же не причина звонить человеку.
Бабушка внимательно посмотрела на него.
— Почему? Когда у нас ребёнок заболел — это была причина. Когда на заводе сокращения начались — это причина. Когда сосед крышу перекрыл так, что вся вода на наш участок текла — это тоже причина.
Она улыбнулась.
— А просто поговорить — нужна причина? Раньше люди чаще мешали друг другу жить, но зато они чаще присутствовали в жизни друг друга. Сколько у тебя сегодня осталось людей, с которыми можно просто посидеть за столом без особого повода? Хороший напиток редко спасает от одиночества. Но иногда помогает заметить его раньше, чем оно станет привычкой. Когда твой отец доставал свою бутылку, я уже знала, что буквально через десять минут придёт сосед Коля. (И как он это вычислял?) Или брат заглянет. Или кто-нибудь позвонит в дверь как раз в правильный момент.
Она посмотрела на Правнука.
— А вы очень стараетесь никому не мешать. Отдельные квартиры, комнаты, машины. Отдельные наушники, разные экраны. Только потом почему-то оказалось, что жить тоже стали отдельно.
Правнук заметил:
— Сейчас говорят, что раньше люди были более общительными.
А отец в ответ усмехнулся:
— Да не были мы более общительными. Просто жить в одиночку было тогда сложнее.
Никто не ответил. Потому что спорить было особенно и не с чем. Даже Правнук это понимал. Он посмотрел на почти пустую бутылку. Потом взял телефон. Покрутил его в руке и впервые за вечер посмотрел на него не как на экран, а как на возможность связаться с кем-либо живым. Нашёл в списке контактов знакомое имя. Несколько секунд смотрел на экран. Но звонить не стал. Пока не стал.
Однако впервые за весь вечер телефон оказался в его руке раньше, чем бутылка.
— 🪑 —
Послесловие
За сто лет в этой семье многое изменилось.
Исчезли деревенские избы.
Исчезли коммунальные квартиры.
Исчезла сама страна — Советский Союз.
Появились мобильные телефоны, интернет и возможность поговорить с человеком в любой точке мира за несколько секунд.
Но некоторые вещи остались.
Например, старые фотографии на стене.
Или банка латвийских шпрот на столе.
Появились новые государства, поменялись деньги, границы, флаги и названия городов. Люди переезжали за тысячи километров от мест, где родились. Но самый обыкновенный продукт путешествует через десятилетия вместе с ними. Для героя этого рассказа открыть банку шпрот был способом быстрого приготовления ужина, недорогая и удобная закуска к водке. Для него это повседневность.
Вот такая банка сейчас стоит и передо мной за тысячи километров от места её производства – в Денвере, штат Колорадо. Некоторые вкусы оказываются длиннее расстояний. И не потому что это высокая кухня. А потому что это вкусы памяти, связь с прошлой жизнью.
За этим столом всё было уже американским. Кроме банки шпрот и нескольких воспоминаний детства
— 🪑 —
Осталась и рюмка на столе.
Только разные поколения смотрели на неё по-разному.
Для Прадеда она была частью большого семейного стола.
Для Бабушки — поводом посидеть рядом с мужем, который вернулся домой с работы.
Для Отца — способом закончить тяжёлый день и помириться с соседом.
А для Правнука — способом сделать длинный и одинокий вечер немного короче.
Сама рюмка почти не изменилась.
Менялись люди вокруг неё. Их становилось заметно меньше.
Выпивать с людьми — значит ради разговора или паузы между фразами, ради смеха, или совместного молчания. Тут важен даже не сам напиток, а присутствие другого. Пить в одиночку — это в большей степени современное изобретение, связанное с изоляцией в больших городах, скоростью жизни, распространённым в последнее время индивидуализмом.
Если убрать людей — напиток теряет половину смысла
Питьё в одиночку не создаёт воспоминаний, не усиливает смысл, не даёт настоящего удовольствия. Оно просто сглаживает края, притупляет шум, заполняет пустоту. Если рядом нет людей — наверняка, это не самый подходящий момент для питья.
Наш герой вполне мог бы сказать в последствии:
Я перестал пить в одиночку — и вдруг понял, скольких людей мне не хватает
Возможно, проблема не в том, что человек выпивает один.
Проблема в том, что рядом всё чаще оказывается свободное место
— 🪑 —
Leave a Reply